Татаринов Алексей Викторович. Родился в 1967 г. в г. Новосибирске. Литературный критик, доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой зарубежной литературы Кубанского государственного университета.
Некоторым сразу хочется перейти к аттестации: это не романы, здесь нечто иное. За последние недели видел опытных читателей, которые признавались: лучше бы вообще данные книги не появились на свет, не заставляли бы с недоумением и возмущением вращаться вокруг сюжетов Пригожина и Апокалипсиса …
Об этом стоит сообщать, приступая к размышлениям о «Лемнере» и «В начале было Слово – в конце будет Цифра». Не менее важно помнить об авторах, об их делах. Мало кто сделал для будущей Победы больше, чем они – в своих сферах.
Мы, интеллигенты, любим подозревать государство, государственных людей и апологетов мощных эпосов в корысти, упрощениях и пропагандистских маневрах. Нам подавай амбивалентность, полифонию и систему усложняющих примечаний! Наша широкая душа так привыкла шарахаться от всякого намека на фарисейство, что в романе мы согласимся принять правду только в эстетической тяжести и в исчезновении авторского голоса.
Порою мы хотим победы в коконе художественной стерильности. Впрочем, если присмотреться, подобного красивого кокона часто желаем значительно больше, чем четкого позитивного финала. Брезгливость «аристократического интеллигента» не всем удается скрыть, когда напоминаешь: Проханов – российская мифология нарастающей войны, которая точно не ограничивается СВО; Симоньян – российский информационный удар, шанс не проиграть самую жестокую из случившихся информационных войн. В ответ – про «советское» и «деньги», «отсутствие гибкого ума» и «сталинизм», «кощунство», «сектантство» и «пропаганду», «антигуманизм» и «повестку».
Да, в кулуарах нашего патриотизма атаки на Маргариту Симоньян все-таки сильнее, чем на Александра Проханова. Да, они разные. Я помню об этом.
Наверное, ниже я буду защищать оба романа – из вышесказанного ясно, почему считаю данный шаг необходимым. Стараюсь работать против организаторов клановых конфликтов и гражданских войн. Они всегда минус, в наше время – смерть (я про Гражданскую). Поэтому сейчас без сомнений выскажу свои претензии к «Лемнеру» и «В начале было Слово…» Читавшие – да поймут. Искателям простой рецензии с пересказом фабул – не сюда.
Оба текста написаны на упрощенном и прыгающем языке стратегических противников – исключение русского реалистического слова заставляет сделать вывод: авторы решили победить на территории глобалистской риторики, пользуясь оружием «отменяющих» нас.
Язык охватывается и продолжается в методе – в постмодернизме, который у Проханова и Симоньян не только позволяет, но требует сопоставлять несопоставимое, служить избыточному гротеску, расшатывать священное иронией, делать ставку на «ужас и возмущение» читателя.
В границах романов, посвященных острым и мрачным событиям (бунт Пригожина и христианский Конец земного мира), быстро оформляется комикс с естественным для этого жанра двойным действием: во-первых, приводит к победе добро и отрицает зло; во-вторых, подчиняет происходящее устройству комикса, его небезопасной и вызывающей простоте.
У Александра Проханова мы привыкли к тому, что комикс, гротеск и каталоги не исключают Героя и спасающий дух империи. В «Лемнере» шокирует пустота – на месте исчезнувшего героя и государства, словно предупреждающего читателя о своем хроническом отсутствии совершенства. Власть здесь мрак!
В обеих книгах – тяга к религиозным вопросам, выстраивание сакральных контекстов, прямая и косвенная работа библейских сюжетов и цитат. Понятно, что выстраивается литературный апокриф – подчеркнуто авторское касание Писания. Однако его содержание – такое испытание для православных читателей, что не каждый из них его выдержит.
Что вообще случилось, если по существу? Не ответ, но подсказку нашел в романе Маргариты Симоньян. Почти до самого конца она выставляет Сократа катастрофическим либеральным дураком, получившим важную должность в сатанинском царстве Искусственного Интеллекта. Автор не скрывает, что родина Сократа-мошенника – комедия Аристофана «Облака». Но ведь есть Сократ Платона, казненный гений «Апологии» и «Федона»!
И Маргарита Симоньян, и Александр Проханов пишут свои романы не «по Платону» (как того требуют выбранные ими трагические сюжеты), а «по Аристофану», когда комический Дионис в сопровождении странного даже для современных ушей хохота (здесь любой юмор становится сарказмом!) заземляет высокое, руководит ключевой метаморфозой – превращением судьбоносного в фарс.
Когда необходимо упрощать, говорю, что самым страшным текстом русской литературы следует признать рассказ Леонида Андреева «Иуда Искариот». В современной словесности такую характеристику готов дать роману Александра Проханова «Лемнер». Читая «В начале было Слово…», часто вспоминал мировоззренческих антагонистов Маргариты Симоньян: Дэна Брауна, Бернара Вербера. Паоло Коэльо. Они говорят о духовных вопросах языком глобалистского комикса. Автор «Слова» внимательно относится к их поэтике.
Если выдвинул такие негативные тезисы, как же я защищаю книги Проханова и Симоньян? Признаюсь, может быть, и не стал бы создавать этот материал, если бы не две атаки: Вадима Чекунова – на Александра Проханова и Владимира Крупина – на Маргариту Симоньян.
Чекунов не просто пишет характерную для него разгромную статью («Опавшая стрелка, мятые купола и стремительный домкрат Александра Проханова» на «Камертоне»), он должен нанести удар по репутации, объявить о состоявшемся падении – о превращении автора «Лемнера» из лидера патриотики и главного мастера боевой словесности в безнадежно отрицательного персонажа, наконец-то публично потерявшего высокое место в истории русской литературы.
У Чекунова есть два слова, которые он без конца повторяет практически в любом материале: «графоман» и «Евгений». Когда со смехом указываешь, что это избыточно и как бы обращает первое к нему самому, автор повторяет снова, да еще несколько раз. «Прохановская графомания» в «Лемнере» предстает в «лучших традициях наихудшей графомании», сигналит о «выспренной графоманской бессмыслице» и «забродившей, прокисшей графомании». При таком безобразии и «навязчивом старческом эротизме автора» Чекунов советует «не пропускать прием лекарств». Впрочем, «итог подобных литературных шалостей в преклонном возрасте предсказуем — обвисшая стрелка промеж мятых куполов».
Язык Чекунова свободно улетает в сферы сатирической художественности. Однако настойчивое возвращение к «графомании» выдает в нем магического человека, знающего об убийственных возможностях ключевых лексем, выведенных из обыденности ради поражающего эффекта. Нет! Всё еще прагматичнее, чем архаические практики по превращению врага в импотента, пусть и риторического. Магия – лишь на службе.
Когда работаешь с иностранными студентами, пытающимися перешагнуть границу полного незнания и непонимания русского языка, надо упорно долбить, следует вбивать слово как гвоздь, повторять – до тошноты, до полного одурения ради овладения учеником еще одним ключом. Об этом в статье о «Лемнере» говорит и сам Вадим Чекунов, в очередном гротеске ненавязчиво намекая на персональный педагогический путь: «Но в целом диалоги автору удаются отменно. Модель построения явно почерпнута из учебно-методического комплекта по русскому языку для школ с родным (нерусским) языком для 1-4 классов».
Последнюю фразу можно отнести и к автору жестокой рецензии на «Лемнера». Но мы ведь не «туркмены», чтобы нас навсегда очаровало слово «графоман»!
Зачем Чекунов многословно оскорбляет Проханова? Почему бьет того, кто находился в состоянии войны с Западом и тогда, когда сам Чекунов еще не жил? Для чего заставляет ржать действительных врагов Проханова, подменяя прохановский ужас «пригожинского сюжета» насмешками над старостью?
Чекунов действительно просто так разозлился на «Лемнера», когда начинает переводить сатиру в юридическую плоскость? Ближе к финалу тон становится серьезным, по-партийному угрюмым. На фоне правильной китайской идеологии («где к воспитанию патриотизма подходят самым серьёзным образом на государственном уровне») Проханов предстает обманщиком «среднестатистических родителей, получивших предложение отправить ребёнка в лагерь с военно-патриотическим уклоном», но ситуация мрачнее – ведь, по Чекунову, есть в «Лемнере» и «открытое отрицание настоящего подвига реальных советских людей» и противопрезидентские демарши.
… Но еще важнее второе имя – «Евгений». Так Чекунов с неисчезающей брезгливостью обозначает Прилепина. Не иноагенты с европропагандистами, а Прилепин – главный враг, словно всё зависло именно тут: и не быстрая победа на военно-политических фронтах, и вялость отечественного литературного процесса …
Вадим (мы иногда письменно общаемся)! Ты уверен, что классно придумал – назвать Проханова «прилепинским литературным любовником»? Редакция «КПД», допустившая море косяков при издании «Лемнера», достойна риторического налета. Но ты обвиняешь их в «подлоге, диверсии и дискредитации патриотизма», фактически требуешь уничтожения. Действительно надо закрыть редакцию, выпустившую книги Дмитрия Филиппова, Анны Долгаревой, Валерии Троицкой, Евгения Николаева? Насколько я понимаю, все они на войне или хотя бы на Донбассе, а не как ты (в Китае) или я (в Краснодаре) – дома..
И это ведь ненавистного тебе Прилепина взрывают, а не его критиков. Ты что-то знаешь о Захаре/Евгении Николаевиче (ты ведь и на «Лемнера» войной пошел – из-за него) настолько жуткое, что нельзя даже произнести? Тогда скажи. Стандартных аргументов («человек Шубиной», «общался с либералами, получал их премии», «хвалил Яхину», «любит себя», «Прилепина слишком много») все-таки маловато. Они не перевешивают того, что видят и принимают люди попроще, чем мы с тобой.
И совсем непонятное. Ты – советский, ленинский, красный, уж точно не церковный. Прямо – как Захар Прилепин! Сталинистский и прогосударственный, не знающий пощады для западных недругов – как Александр Проханов! При этом ты их не «критикуешь», а просто «отменяешь», да еще с какими-то языческими танцами осквернения! Почему тебе так нравится Гражданская война (хоть в кавычках, хоть без)?
Атака Владимира Крупина (сражающегося с Западом) на роман Маргариты Симоньян (сражающейся с Западом) смотрится скромнее и лаконичнее. От этого ее значение не уменьшается. Начинается статья «Фантастика? Кощунство?» (сайт «Российский писатель») так: «Книга эта привлекла своим названием «В начале было Слово, в конце будет Цифра». Открыл наугад и — вспомним, что ничего случайного не бывает — попал на страницу, из которой бросились в глаза строки, начатые так: «…всё это сходится в звенья одной цепи так плотненько и ладненько, как чешуйки на туловище змеекрыса: Адам спрыгнет с Евы и…». Конечно, я ужаснулся. Так сказать о наших прародителях? Надо было сразу захлопнуть, закрыть это кощунство…»
Дальше с привлечением цитат будет сказано о «мерзости текста», «полного издевательства над святынями Православия». Цитаты из романа с краткими репликами Крупина, а ближе к финалу будет так: «… Нет, это я даже комментировать не хочу. Тексты говорят сами за себя. Кстати, вполне допускаю доводы защитников книги, если таковые есть или будут, скажут: это же против наступления Цифры, в защиту человека. Но если при этом оскорбляются чувства верующих, то как это воспринимать? (Так же кстати: в книге объявлено о защите чувств неверующих). И когда о Спасителе нашем говорится развязным, неуважительным тоном, что можно сказать?»
Отрицая книгу Симоньян, Владимир Крупин в комментариях под публикацией собственной статьи косвенно создает парафраз именно той идеи, которая утверждается в «Слове и Цифре»: «ИИ — оружие дьявола. Но мы сильнее любой сатанинской силы, мы со Христом. Боязнь вечной гибели разве не говорит о том, что надо идти ко Христу? Только в Нём спасение. Остальное — прах».
В общем, за такое исповедание патриарх Кирилл наградил Маргариту Симоньян церковным орденом святой равноапостольной княгини Ольги. Патриарх дал, Крупин символически отнял. Как сказал давным-давно Мережковский (о статье Владимира Соловьева против Лермонтова): Авель убил Каина.
… Это хорошо еще, что Владимир Крупин не прочитал те страницы, где говорится о воскрешении Марии, избежавшей чипирования, обнаружившей себя после воскрешения снова таинственно беременной и родившей от Святого Духа под именем Альфа Омега Христа Второго Пришествия, который и есть Иисус Христос – и на Голгофе распятый, и в конце истории дьявола победивший…
Так что со всем этим делать?!
Пока вернемся к «Лемнеру».
Роман оказался «полузапрещенным». Я не считаю государственные сигналы против романа ошибкой, вульгарной и административно низкой. Книга взрывоопасна и явным присутствием новейшего российского государства как тяжкого, двойственного героя, и таким изображением самой природы государственной жизни, что неудивительно, если появится идея – сделать многое, чтобы иметь с ним мало общего. Лучше – ничего.
Да, роман Проханова меняет эпос на то, что я бы назвал левиафанизмом. Но мощные, габаритные «фарисеи», ответственные за риторику толкования самых статусных событий, должны взять часть ответственности на себя. «Сюжет Пригожина» не из тех, которые левиафан может беспроблемно уничтожить в океане умолчания. Проханов теперь и есть объединение литературы с Русской идеей, вот он и предложил зверскую фантазию о том, о чем даже самые посвященные и смелые блогеры предпочитают – не развивать.
Итак, чем важен роман «Лемнер» для русской литературы и политики, для нашей победы в спецоперации? Значим для художественной дидактики, в которой Проханов, возможно, самый усвоенный проповедник (управляющими элитами, в том числе) за весь постсоветский период? И важен ли?
Это хорошо, что Лемнер сделан филологом, сыном филологов, человеком перманентной истерики в бесконечной атаке собственных и чужих речей. Гиперфилологизм главного героя, столь важный в иных, более скромных контекстах, здесь оказывается знаком действительного кризиса: вместо профессионалов политики, дипломатии, юридического дела, вместо ответственного спокойствия делателей – феерическое лемнерство самоудовлетворяется в постановках, перформансах и речах, где обман и просто очевидная ложь исключают аскезу, смешивают карнавал, речевые практики и убийство до неразличения.
И я бы не сказал, что Проханов держит под контролем этот карнавал. Сфера тотальной избыточности в «Лемнере» начинается здесь – в стихии расхристанного слова. «Повествование Чулаки потрясало своим неправдоподобием, которое казалось достоверней любой правды», — это закон в «Лемнере».
Главная беда, которую Проханов всегда сохраняет в фокусе повествования: Лемнер видел себя Христом, а оказался Иудой и Антихристом. Сутенер и организатор братства наемников представляет себя потомком царей и спасителем России, всегда пребывает в смертельно опасном коконе предательства. В «Меченосце» эта тема уже звучала. Здесь гораздо сильнее. То, что ужасает русского читателя еще у Леонида Андреева (Иуда как бы главный механизм в создании фигуры побеждающего Христа), в «Лемнере» достигает чудовищной драмы!
Тотальность иудиного присутствия становится лейтмотивом романа: на простейшем уровне Лемнер предает забеременевшую от него проститутку Аллу и предан венчанной женой Ланой, которая убивает героя в согласии с высшей логикой государства. На самом сложном уровне навязчивое присутствие Иуды отправляет Христа в закадровое пространство, где собственно и находится невидимый президент Троевидов. По эту же сторону бытия лишь обреченная демиургическая возня.
Проханов всегда использовал постмодернизм, но, чтобы постмодерн стал субъектом, полноценным хозяином художественного мира – это впервые! Это затрудняет чтение необходимостью движения по играм с грязью: дурной эрос, извращения, знаки сатанизма, овеянное злым смехом цветение зла создают достаточно однообразный лабиринт, отсутствие света – его постоянный признак. Практически всё становится симулякром; эпический центр (он всегда обеспечивал особую народность прохановского мира) не формируется; самое жуткое, с чем сталкивается читатель: Лемнер есть всё! Почти всё. Чулаки и Светоч тоже лемнеры – уроды России мнимой. Вот только Россия подлинная, вокруг которой крутятся иуды романа, подает сигналы лишь из других сюжетов Проханова.
Лемнер и есть итог нашего постмодернизма. Еврей он или потомок царей, самец из африканского племени шидим, патриот с садистскими наклонностями или убийца с гордыней и фантазией – Лемнер словно говорит: концептов вы тут много понастроите, но своим кривлянием я верну вас к тоске по реализму, где страшный путь Пригожина, возможно, и будет воссоздан.
Тоска по русскому реализму! Вот что усиливается при чтении «Лемнера» и «В начале было Слово – в конце будет Цифра». С нашим реализмом – катастрофа. Весь официальный литературный процесс большого рубежа тысячелетий был направлен против него.
Но есть и еще кое-что.
Конечно, Владимир Крупин – православный, церковный, традиционный, правильный. Маргарита Симоньян – административная, журналистская, дерзкая, рискующая. Не только по Крупину, — неправильная. Крупин пишет для сотни соратников и почитателей. Он считает, что сейчас – в условиях нарастающей апостасии – этого достаточно. Его публикует сайт «Российский писатель», который сражается как может, но бои проходят незаметно, среди своих – в отсутствии интереса других, в полном кризисе диалога.
Симоньян так не хочет. Она знает, как работает и не работает информация, с кем и с чем возможен успех в очередной пропагандистской кампании, в каких случаях он вообще невозможен. Борясь с Цифрой, Симоньян обязана учитывать цифры потенциальных потребителей ее сообщений, должна работать на увеличение контингента. Она не согласна писать для сотни.
Можно сказать, что Маргарита Симоньян профессионально цинична, а Владимир Крупин от этой беды свободен. Наверное, это так. Ирония лишь в том, что оба (!) далеки от столь важного романного мышления. У Крупина художественность тоже совершает исход в проповедь. Как и у Симоньян.
Она пишет не для Крупина, не для богословов, воцерковленных интеллигентов и не для филологов. И не для меня пишет автор «В начале было Слово…». Это надо помнить, когда хочешь припечатать за чуждый стиль. А для кого пишет Маргарита Симоньян?
Уже упоминал Вербера с Брауном, их гораздо больше – имя им легион. Я уж точно не всех знаю. Недавняя шумная акция по внедрению мерзкой Янагихары – из этой же модной оперы. Здесь и движение вокруг Яхиной – попытка наших филиалов глобалистского центра «зацепить» одновременно и «умных» и «тупых», как бы соединить полюса в общем отрицании русского смысла.
Читателей у них, в том числе русскоязычных, так много, что просто хорошим писателям остается лишь удивляться. Как правило, эти читатели молоды и весьма современны, их воспитывала гаджет-цивилизация, а не Священное Писание, не Сократ с Платоном и не Толстой с Достоевским. Русский реализм они пробегали без раздумий и сожалений, а примитивные формы постмодерна, которые эксплуатирует массовая культура, – их жизнь, а не просто очередной случайный текст.
И вот с этой аудиторией мнимых простецов Симоньян начинает говорить об Апокалипсисе. Не с теми, кто пишет, читает и громит литературную критику, а с иными – с теми, кто, потребляя брауновский «Код да Винчи», сразу верит, что Церковь – вождь тоталитаризма, скрывающий женолюбие и многодетность исторического Иисуса.
Что Маргарита Симоньян хочет сообщить такому многомиллионному контингенту? Стилем и строем очень суетливого текста – следующее: я вас понимаю и принимаю, я говорю с вами на одном языке и расскажу что-то важное.
А содержанием? Дальше будет хуже. Будет война, многое и многие погибнут. Либеральная демократия и глобализм приведут к ядерной катастрофе, оформят ее последствия и сделают всё для воцарения искусственного интеллекта. Живая душа будет охвачена Искусственным Я. За ним скрывается всё тот же дьявол, который всегда заинтересован в использовании свободы ради создания последнего рабства. Бог и Церковь, Христос и дева Мария, Библия и святые не просто есть, они есть главный и последний аргумент в борьбе за жизнь. ИИ-дьявол пытается и вочеловечиться, и лишить нашу природу иного – не сатанинского – пути. Воплощается в человеке и Бог. Первое пришествие Христа показало дорогу к спасению души. Второе пришествие приведет к окончательной победе над злом и смертью.
… Мешает мне «святая свинья Гертруда», «воскресный морг» с «новопредставленными», злят своим присутствием на одной линии обезличенные Гитлер с апостолом Иоанном, Илон Маск с Иудой Искариотом, Эйнштейн с Шекспиром и Нероном.
Наверное, тем, кому предназначен текст послания, все перечисленные факторы не мешают. Пусть они помогут им добраться до Русской Идеи на удивляющих двигателях иных мировоззрений и художественных практик. Ведь Маргарита Симоньян и есть трансляция Русской Идеи на все регионы – дружественные и нет.
Я отказываюсь от эффектного финала.
Скажу так просто, что проще не бывает. Наш литературный процесс буксует. В полемике мы не слышим друг друга. Часто не добираемся до полемики и вовсе. В формальных границах Большого стиля легко находим обломовский диван, чтобы защитить предсказуемый мир осторожного маленького человека. Именно им часто и являемся. Ворчим на всё сейчас издаваемое. Храним осторожность, ведь «Лемнер» почти запрещен, а Симоньян – «голос Путина». Как бы чего не вышло.
У этой статьи еще одна задача. Спросить друг у друга: для чего и для кого мы пишем? Что считаем литературой? Как соотносятся поэтика и государство, история, пропаганда и роман? Почему патриоты с удовольствием бьют патриотов? Что у нас с кланами? Не ставят ли они свои шкурные интересы выше национальной словесности?
Новые романы Александра Проханова и Маргариты Симоньян подходят для стартового выстрела в честь кризисной дискуссии. Неудобные книги обладают серьезным ресурсом. Надо не проморгать.
ИСТОЧНИК: «Родная Кубань»
Добавить комментарий