Андрей Убогий. «Красная зона»

Кровь ударила из глубины раны с такой силой, что алый фонтан достал до операционной лампы, забрызгал ее — и все погрузилось в красные сумерки.

— Зар-раза! — прохрипел Руднев, пытаясь салфеткой прижать поврежденный сосуд.

Кровь запачкала и очки: все для него расплывалось в багровом тумане.

— Протри очки! — крикнул доктор сестре.

Еще и трубка отсоса, как назло, забилась — и, пока сестра протирала тупфером очки Руднева, пока прочищала отсос, ему пришлось отчерпывать кровь свободной ладонью. Он оперировал ножевое ранение подвздошной артерии: лапаротомная рана была глубока, живот — полон крови, и повреждение никак не удавалось разглядеть. Это злило Руднева больше всего: то, что смерть пряталась где-то под хлюпавшей кровью и до нее еще нужно было добраться. Казалось, что там, в глубине раны, затаился его личный враг, издевавшийся и над хирургом, и над раненым. Рассудком-то Руднев понимал, что никакого врага там не было и не могло быть — просто-напросто жизнь человека стремительно вытекала через поврежденный сосуд, — но сердце знало, что враг существует и незримость его есть всего лишь одна из коварных уловок.

Отсос напряженно гудел, осушая рану; из-под плотно прижатой салфетки кровь больше не поступала; и после зловещих красных сумерек в операционной снова все было видно ясно и четко. Держа правой рукой зажим наготове, Руднев стал медленно сдвигать вбок пальцы левой руки, уже занемевшие от напряжения. И даже прыгнувшая навстречу струя не успела ему помешать защелкнуть зажим на центральном конце поврежденной артерии, а через короткое время положить «бульдог» на периферию. Теперь можно было и отдышаться, и размять затекшую кисть, и поинтересоваться у анестезиолога:

— Ну, как он?

— Было плохо, сейчас получше, — отозвался словоохотливый Серебряков. — Ты, Михалыч, с кровотечением справился?

—  Вроде справился…

— Вовремя, а то я уж не знал, как ему давление поднимать. Лью, понимаешь, в две вены — а оно все по нулям! А чего ты, родимый, остановился? Давай шей — пока мужик без ноги не остался…

…

Руднев с гордостью, словно в этом была и его собственная заслуга, читал о том, как пытливый ум лекарей Средневековья распознал инфекционный характер чумы. Меры, что принимались против черной смерти, скажем, в Венеции, — их одобрили бы и современные доктора. Изолировать заболевших, окуривать жилища серой, поглубже закапывать трупы, пересыпая их известью, носить маски с длинными клювами, выполнявшими роль респираторов: все делалось как по учебнику инфекционных болезней. «Им бы еще, — сочувственно думал Руднев о средневековых коллегах, — наши антибиотики и антисептики. А без них — представляю, сколько в те эпидемии полегло докторов…» Врачей ему было жальче всего: и из профессиональной солидарности, и потому, что лекарям было некуда деться. Хочешь не хочешь — а иди к умирающим, чтобы они поделились с тобой своей смертью.

По мере того как волна пандемии приближалась к России и к городу, где жил Руднев, им все сильнее овладевало предчувствие неизбежных и скорых перемен в его жизни: это было как ветер, поначалу еле заметный, но все более ощутимый. Неизвестно, что этот ветер с собой принесет, но в том, что жизнь уже не останется прежней, доктор не сомневался.

О новой китайской инфекции Руднев теперь размышлял днем и ночью. Что же это за штука такая — коронавирус? И почему он настолько по-разному действует на людей? Насколько можно было судить по той информации, что заполонила Всемирную сеть, кто-то и не замечал, что инфицирован, кто-то отделывался легким недомоганием — а кто-то погибал в муках удушья. Таких инфекций и впрямь прежде не было: и клинические проявления, и исход болезни зависели не столько от вируса как такового, сколько от человека, который им поражен. Получалось, что вирус — это наш собственный выбор: болеть — или нет, умереть — или жить.

…

Хмурое утро принесло им открытие, которое не оставляло сомнений в диагнозе: они перестали ощущать запахи.

Измученный трудной ночью, Руднев кое-как встал и умылся, а затем решил заварить в чашках молотый кофе. Открыв банку с арабикой, он машинально пронес ее перед лицом, ожидая привычной бодрящей волны горького запаха — и не почувствовал ничего. Не поверив своим ощущениям — то есть отсутствию их, — он понюхал еще и даже попробовал кофе на вкус: результат был нулевой.

— Мила, понюхай, — попросил он. — Ты что-нибудь чувствуешь?

Бледная Мила с трудом села в постели и с усилием улыбнулась Рудневу. Он поднес ей к лицу кофейную банку. Мила смешно и по- детски сморщила нос.

— Нет, не чувствую, — удивленно прошептала она. — Неужели такое бывает?

— Значит, бывает, — вздохнул Руднев. — Теперь нечего и сомневаться: мы оба в коронах. Ваше величество будет пить кофе без вкуса и запаха?

— Что- то не хочется, — пробормотала Мила и снова легла.

Рудневу стало пронзительно жалко ее, похожую в эти минуты и на старушку, и на ребенка одновременно. Ее взгляд был таким удивленно- несчастным, словно она не могла понять: кто и за что ее так обижает? «А хуже всего, — думал Руднев, — что я ничем не могу ей помочь. Это тебе не хирургия, где болезнь можно просто-напросто вырезать…»

Себе кофе он все-таки заварил, но пил его не только безо всякого удовольствия, а почти с отвращением. «До чего злобный вирус, — размышлял он, прихлебывая обжигавшую, но совершенно безвкусную жидкость. — Похоже, он хочет испортить весь мир: вот и кофе перестал быть собой…»