Нежность

Жил в нашем подъезде ветеран дядя Боря. Был он маленьким, седым и горбатым. Его вечно прищуренные глаза сверкали какой-то хитринкой, как будто знал он что-то такое, чего другим знать было не положено.

Всю жизнь дядя Боря проработал на нашей текстильной фабрике. «Хотел, ребята, стать моряком, а стал тряпичником», – часто говорил он нам и совсем не по-моряцки доставал портсигар и закуривал «Приму». В начале девяностых фабрика наша задышала на ладан, и дядя Боря ушёл на пенсию. Пен сио нером он было вполне обычным, можно даже сказать образцовым: разгадывал кроссворды, летом копался в огородике за домом, зимой рыбачил на заливе, иногда скандалил с ЖЭКом и местными бабушками.

Жил дядя Боря один, жену свою он давно похоронил, а сын его уехал в Прибалтику и навещал старика раз в год, а то и реже. Зато друзей у дяди Бори было полгорода, если не больше. А всё потому, что была у него зелёная, как майская трава, гармошка. Дядя Боря называл её «трофейной», хотя была это самая обычная наша советская «Рябинушка».

Задорный гармонист, как и хороший тамада, всегда ценился у нас не меньше драгоценного металла. Поч ти каждые выходные дядя Боря играл на свадьбах или юбилеях. Деньги за работу он никогда не брал, говорил, что грех талант продавать. А летними вечерами, когда солнце медленно угасало, дядя Боря выходил на улицу с гармошкой. И мы всем двором распевали песни под дяди Борин аккомпанемент.

Однажды накануне девятого мая в нашей школе решили организовать концерт. Пригласили ветеранов, в том числе и дядю Борю. Все ветераны пришли, что называется, при параде, с начищенными орденами и медалями. А дядя Боря явился в своём обыкновенном залатанном пиджачишке, да ещё вместо медалей приволок гармошку.

Наш хор на том концерте, едва попадая в ноты, пел, раскачиваясь из стороны в сторону, «Эх дороги».

Большинство мальчишек, как обычно, только открывали рты, активно артикулируя, чтобы никто не подумал, что они забыли текст песни. Ветераны терпеливо улыбались, слушая нас, и в конце даже аплодировали. Больше всех, конечно, бил в ладони дядя Боря. Казалось, что прямо сейчас он выскочит на сцену и как заиграет да запоёт вместе с нами.

Но с нашим завучем Натальпалной такие штуки были немыслимы. У неё всё должно было идти строго по сценарию: сначала номера художественной самодеятельности, потом цветы гостям. По завершении концерта Натальпална пригласила ветеранов на сцену для ответного слова. Те робко сжимали гвоздики и отказывались выходить. Одного дядю Борю не нужно было уговаривать. Он мигом взлетел на сцену вместе с гармошкой и, поворачиваясь то к залу, то к Натальпалне, бегло заговорил.

— Спасибо большое, что не забываете, что пригласили. И вам спасибо, – он кивнул в сторону завуча, – и вам, ребятишки, конечно.

— И вам спасибо, Борис Иванович, что нашли время прийти, – ответила Натальпална. – Вы бы рассказали нам о своей фронтовой юности.

— Да что тут рассказывать, давно это было. Я уж и не помню почти ничего, – простодушно сказал старик, почёсывая ухо.

— Ну как же, – не отступала завуч. – Мы очень хотим послушать о ваших боевых подвигах, правда, ребята?

Она обратилась к залу, который только и ждал, когда всё закончится. Ни о каких подвигах наши ребята слушать уже не хотели, да и слышали сто раз. Дядя Боря обвёл взглядом гудящий зал и совершенно серьезно сказал:

— Да какие там подвиги. Ребята не знали войны и, дай бог, никогда не узнают. Давайте, я вам лучше сыграю. Песня есть такая известная, «Нежность» называется.

Старик надел ремни на плечи и заиграл. Постепенно все успокоились, те, кто знал слова, даже начали подпевать. И только Натальпална растерянно озиралась кругом, ведь всё пошло не по плану.

Дядя Боря вдруг стал каким-то другим. Хитринки из его глаз исчезли, уступив место мрачной задумчивости. Не было прежнего задорного гармониста, который лихо играл на всех праздниках. А был старик со своими тайнами и печалями.

В конце девяностых дядю Борю убили. Говорили, что у ветеранов пенсии большие, вот Валерка-наркоман со второго этажа и повёлся. Что уж между ними произошло, одна милиция знает, да только вечером соседи обнаружили старика в его квартире с проломленной головой. Валерку быстро «взяли» вместе с награбленным. Всего награбленного оказалось пара мятых сторублёвок, часы с дарственной надписью от фабрики да пробитая пулей медаль.

Много лет прошло с тех пор. В дяди Бориной квартире давно поселились новые жильцы, да и мало кто в нашем дворе знал старика. Когда я слышу по радио песню «Нежность», то всегда вспоминаю дядю Борю и его зелёную гармошку. И только одного я никак не могу понять, что за незатихающую боль принёс он с войны, что приглушить её могла только нежность.