Стихи Амира Сабирова

****

Утро —

обмыться бы, отстирать форму,

баню б горячую затопить,

поддать кипятка,

чтобы пар обжигал горло

и грязь выскакивала,

словно искры из-под молотка.

 

В сибирской глуши — поминают белогвардейцев ели,

тут был штаб Колчака,

от сыпного тифа солдаты гнили,

и язык исхудалый о времени пылком мелет,

как мы жили в советское время

и как нас любили;

 

веник дубовый бьёт по шрамам и коже,

әтәй, я уже не пацан,

и ни ты, и ни я не станем моложе,

видишь, полон патронов карман,

 

у меня будут дети, жена,

у тебя будут внуки,

и звать они будут тебя — бабай,

эта баня хмельная, белая,

смола, как от самокрутки.

Это наш русско-советский,

русско-татарский рай.

 

«Украина прогнила до пят,

говорю, — надоела солдатчина —

пару лет, и войне наступит конец,

то руками она, словно мать, от смертей отворачивала,

то дарила из списков покойных венец»

 

А на улице снегопад. Сугробы стоят по колено,

в них нырну с головой,

в ошпаренный рот запинаю

погоды лёд;

а в предбаннике колет тело рыхлое сено,

и луна в облаках спрятана,

словно икона в киот.

 



****

Русская песня — она от пепельной тоски,

от падучей тайги сибирской,

от одиночества

в архангельском поселении,

от кавказской ссылки

или воронежской торговли

под сенью рода

туберкулёзной кровью;

 

от соженного поля,

где пакуется темнота земляная

с усопшим телом,

где грозди шелковицы молят губы надломленные,

и греют ночью, как меловое пламя

окопной свечки,

где кормятся утром сечкой

и вечером гречкой,

— если кормятся вовсе —

 

и запивают холодной водой из колодца

пустые лёгкие, ситец горла,

где на встречной дороге к позициям —

в каждом Бог узнаётся,

 

хоть глаза,

словно дым фосфорный,

словно хлебная корка,

зависают порой над стаканом, залитым водкой,

и отсюда русская песня —

колыбелью, любовью и недомолвкой,

словно рана,

шипящая от пероксида,

словно руки, дрожащие после первого штурма;

и ярмо, и соха,

и второе дыхание перед открыткой,

гореплодкой она прокуренной

остаётся среди поддённой пыли,

когда снова вернёшься домой

и взмочишь губами её забытых запахов кожу —

Господи, спасибо,

что это лето прожил.

 



****

Бесхребетная осень на волю меня заговаривала,

молчат провода, и по рации тоже молчат,

ты целуешь глаза те

татарские, карие,

как волчица волчат.

 

Скоро выпадет снег,

а на северном фронте снег выпадает рано,

быстро тая, спечёт из листвы кутью

под распареным солнцем,

будь строка из псалма, из корана —

я её на ладонь отолью.

 

А за домом промзоны горбятся,

парки копеечные

в юных яблонях тонут, свежий асфальт у пруда —

воля дегтярная в отпуске,

ты идёшь на встречу.

На северном фронте рано придут холода.

 



****

Над белой пропастью глухой зимы

найди меня, ни тень не отпуская;

горчит любовь, углём нанесены

исчезнувшие контуры сарая,

полуразбитый дом сопит резьбой ,

и постовые мнутся возле окон —

то не стихи, а на крови судьбой

помаран ночи лунной локон.

 

Я из колодца подниму ведро

наполненное щепками, извёсткой,

и спрятана луна за дымоход,

безлюдный освещая перекрёсток.

 



****

Под голову камень положишь —

какие зарницы в поле,

и слякоть степная

с песчинками веток ныряет в обувь;

мороз длинноликий щекочет голень,

подвинешь рукой —

и сорный лёд превращается в крошево.

 

Мы остались с тобою наледью, проголодью девяностых,

/по теченью реки — ходят мёртвые/,

кружева вьют лицо, сажи россыпь;

память — она стекловата:

только потрогав, не прикасайся к ресницам;

посланный мерить века княжьим взглядом,

чтобы с ними проститься,

я смотрю в эту степь, когда зарница проклюнет,

— если мы не умрём, если нами Бог хороводит —

небесные дюны донецкие,

чалма фронтовая

и углеродных ворон масляные противни.