«Это не выдумка, Господи…»

***
Мой друг, мне снится иногда
Мой двор и детские качели.
Они качаются тогда,
Поскрипывая еле-еле.

Дорога снится в шуме дня.
И каждый раз так происходит — 
Дорогой той, забыв меня,
Мои родители уходят

И пропадают без следа.
Качель застонет и споткнется.
И никогда, и никогда
Мне их догнать не удается.



***
Была весна. В уране плыл Чернобыль,
О рок-концертах грезил комсомол,
В моем дворе слегка подбитый тополь
Солидно ввысь из саженца пошел.

А я был мал, я важно чмокал соску,
И я не знал о мире ничего,
Догадываясь лишь по отголоску,
Сквозь мамин голос слушая его.

А мамин голос мирным был и теплым,
И думал я, что в мире нет зимы,
И райский свет спускался к нашим окнам,
И в наших окнах отражались мы.

И что сказать, когда я слов не знаю?
Каким «агу» до взрослых донести,
Что жизнь, по существу, подобна раю,
А мы, по сути, ангелы почти?..



***
Бывает, начинаешь беспокоиться,
Переживать о всякой ерунде,
О мелочи, о том, кто, что и где
Подумал про тебя. И вдруг откроется:

Ты видел ведь, как умирала мама,
Как папа умер. В комнате одной 
Ты рядом с гробом просидел, стояла
Такая ночь, что только волком вой

От ужаса, тоски и безнадеги.
В сравненьи с этим разве есть беда
Еще достойная твоей тревоги?
Так, недоразуменье, ерунда.



***
Забыться бы тобой, уткнуться бы в плечо,
сопеть бы и вздыхать по-детски, осторожно,
чтобы было так тепло, что даже горячо,
и нежно было так, что даже невозможно.

Чтоб это всё ушло – болезни и война,
и слезы не лились, и мертвые вернулись
живыми, чтоб совсем в другие времена
мы, верная моя, уснули и проснулись.

А если уж мечтать – не плавиться в крови,
не догорать в огне, не корчиться от раны,
а взять весь этот мир – и утопить в любви,
и танки перелить в комбайны или краны.

Но я лежу один, и нет тебя со мной,
и нет тебя нигде, и не было, конечно,
и только белый снег порхает над страной
так чисто и легко, что даже безутешно.



***
Вот человек родился,
потом родил,
потом умер,
а тот,
кого он родил,
еще одного родил
и тоже умер,
а тот, кого он родил,
составил рассказ,
куда поместил
и себя, и меня, и вас
и сделал 
частичкой памяти человечьей,
короткой, 
как сон,
как обрывок речи,
и бедной,
как почва выстуженной земли,
но все же мы жили в нем,
мы могли
любить и прощать,
рыдать и смеяться,
пока другие не могли начитаться
нашей жизнью
как выдумкой,
развлекающей их умы.
А это не выдумка, Господи,
это мы.
это мы, Господи,
из мяса, костей и крови,
это мы, Господи, 
жаждущие любви,
это мы, Господи,
не хотящие умирать,
помоги другим, Господи,
нас дочитать,
дай им силу глаза
и сердце отверстое сотвори,
чтобы мы со страниц рассказа
сошли в него,
как домой возвращаются бунтари,
понимая, 
что не за что биться
в этом мире тотальной смерти, забвения, тлена, беспамятства и трухи,
а нужно просто любить,
как когда-то учили
галилейские рыбаки.



***
Любовью накроет – стоишь, как дебил,
А слезы текут и текут.
И вскрылся б давно, если б так не любил – 
Весь мир – хоть на пару  минут!

Как сильно и сладостно сердце болит!
И вот, все светлей становясь,
Ты дышишь рывками и плачешь навзрыд,
Как в детстве, ничуть не стыдясь.

Ты понял, ты понял, любовью объят,
Что все еще слишком живой,
И только тяжелые звезды стоят,
Как дар, над твоей головой,

И только тяжелые губы твои
И сердце, рванувшее в пляс,
Пытаются выплеснуть бремя любви
На всех, кому трудно сейчас.

Распахнута вечность, и небо в огне,
И сердце ликует, любя!..
А жизнь продолжает идти в стороне,
Обжечься боясь об тебя.



***
Я прохожу мимо детского сада.
Всё это было, как будто вчера:
песни про ёлочку, поиски клада,
манная каша и слёзы с утра.

Всё это было давно, не со мною,
с кем-то другим. Объясните мне, как
вырос из мальчика с чистой душою
полуседой бородатый мудак.

Что-то испортилось, что-то сломалось
в самой основе, в такой глубине,
что от мальчишки того не осталось,
нет, ничего не осталось во мне,

только случайные всполохи эти:
темень веранды, борьба на снегу.
Ты, заповедавший «будьте, как дети»,
Отче, прости, я уже не могу,

мне не очнуться, не выпрямить спину
и не вернуться в тот радостный миг,
где я для мамы рисую рябину,
высунув от напряженья язык,

где на руках — волдыри от крапивы,
зубы шатаются, сопли текут,
время застыло, и все ещё живы,
и никогда-никогда не умрут.



***
Это просто грачи прилетели,
и весенние песни поют,
и земля подсыхает в апреле,
и пускай никого не убьют!

Над тяжелым пылающим снегом,
над промокших дорог сквозняком
встань, весна, голубым оберегом,
Богородицы белым платком.

В паутине из веток и почек
лишь небесная голубизна — 
русской доли трагический почерк...
и размашисто пишет весна,

не жалея ни света, ни красок,
всё надсадней, больней, горячей,
и рыдает запойный Саврасов,
и за трёшку рисует «Грачей». 



*** 
Давай любовью назовём
вот это: влажную, густую
траву под маленьким дождём,
и сумерек волну слепую,

асфальт потрескавшийся, над
домами чайки любопытной
полёт, и терпкий аромат
земли, уставшей и омытой

дождём вечерним, а вдали,
там, где земля и небо в смычке,
мигающие корабли
в их непонятной перекличке

под звёздами, и в этом всём
мерцаньи, тихою тропою,
представь, как мы с тобой идём,
представь, как мы идём с тобою. 



*** 
Я знал не прошлое, но лишь себя, а в нём,
том самом прошлом, только то, что рядом
со мной светило сумрачным огнём
и на меня смотрело сонным взглядом

обычной, поселковой, бытовой
истории семьи на переломе
эпох, где нет ни бездны роковой,
ни дантовского ада, словом, кроме

глухой постперестроечной тоски,
запоев папы, маминой мигрени,
моей любви, похожей на тиски,
взахлеб цветущей во дворе сирени,

там не было буквально ничего —  
истории, политики и Бога
там не было, — но так, для одного
меня и это было слишком много,

и я кружил по сереньким дворам,
средь гаражей, на берегу по бонам,
по закоулкам, стройкам, избам, снам
с желанием своим неутолённым

сказать, зарифмовать, произнести
на весь посёлок, гаснущий в подставе
суровых девяностых, — и спасти
всех дорогих от неизбежной яви,

и шёл, дрожа, на медленный закат,
где колесо истории обманной
спускалось в ночь, и уходил назад,
туда, где близкие за дверью деревянной.