* * *
Небес подсолнечная скважина
менялась на лиловый серп,
а дождь по городу расхаживал.
Апрель тогда был мал и слеп
/воображение — лишь минимум/.
Живая память как вай-фай:
я выходил на площадь Минина
и ждал оранжевый трамвай,
где запах книг и хлеба горького
носил едва прозрачный дым,
в котором шли электродвойками
к утру троллейбусы двоим.
Тот город нечто вроде хостела —
зола из прежних адресов
/огни Васильевского острова
идут сквозь воду и песок/.
С тобой — спеленутые заживо —
росли в подсолнечном кругу.
Стоял апрель. Трамвай оранжевый.
<...> и человек на берегу.
* * *
Последний день зимы в Крыму,
таксист включает «Звуки Му»
и говорит: «Вам — в Новый Свет?
Семьсот рублей». Налички нет.
Распутье памяти моей
у двух случившихся морей —
неясный сон; в его рукав
проходит ночь, войну поправ.
<...> снижался месяц за обвал,
друг тишину заштриховал.
— Что у тебя? — был взгляд лукав.
— Живое яблоко в руках.
Сюжет банален и не нов:
стакан вина допил Портнов,
молчит рабочий из Твери.
— Толкни его, поговори.
Собрав все звезды в кулаке,
моргает ангел вдалеке
/не ангел, нет/; кто он такой?
А мы у Бога под рукой.
<...> по-над горой Коба-Кая
л а т а ю т л а с т о ч к и к р а я,
которых нам не разглядеть;
а впереди — любовь и смерть.
* * *
<...> минувшее лето — не кадр из ч/б
/пластинка играет/, а свет по тебе.
Нам отблески множил хрусталик речной —
оплыл на Фонтанке холодной пчелой.
Вином и клубникой минута текла
/фонетику счастья снимает игла/,
где август негромок и в срок не угас.
Двойная пыльца нарастала у глаз.
Капрон тротуаров и льдинку на лбу
хранит моя память. За то и люблю
вплетение звука — недолгий мотив,
снижение чаек, что выше молитв.
Пусть встречу венчает живая свеча
на каждое лето /и дождь замолчал/,
чтоб тьма грозовая задеть не смогла
над Финским заливом сухого крыла.
* * *
Я помню поезда гудки
и холодок фонарной стаи
/потом мы жили у реки/.
Неоновый хрусталик
горел фиалковым. Прибой
перемещал огни и камни.
Большая ночь над головой
окрашивалась в карий.
Со мной обратный циферблат,
вдыхаю белый воздух лета.
Но слов с руки не подобрать.
Я повторяю это:
«Твое вино в живой золе».
Пусть горек дым, а пепел солон:
любить — и мотыльком сгореть
над станционным сколом,
где, может, около пяти
/свои часы пока не сверил/
к платформе «Ласточка» летит,
опережая время.
Опережая нас самих
/взят на иглу последний август/.
И звезды — точно муравьи —
расходятся и гаснут.
* * *
Утро на Черной речке.
Птица над неживой водой.
Глаз золотая свечка
свяжет ягодой молодой
/стает святой морошкой/,
где — от выстрела в январе —
мили сверстает лошадь.
Вечной музыки акварель
хлынет золой за ушко.
Рядом ангел /пыльца в руке/
скажет: «А это Пушкин».
Солнце на ледяном цветке.
* * *
Человек похож на пламя:
аккуратнее дыши;
человека водит память
по окраинам души,
где футбольные коробки,
а за ними — гаражи
и болота. Город Горький.
— Лучше лето расскажи
/как тонули на Устимском,
а проснулись на Оке/.
Односолодовый виски
разгорается в руке.
«Это память, парень, памя...», —
умолкает верный друг.
Человек не выпил пламя:
чайки выросли вокруг,
заползают — под глазницы
/перекресток всех дорог/.
«Точно птицы, знаю, птицы, —
говорю я. — Видит Бог,
навсегда — запомню это».
Завяжу тебе шнурки;
мы такси закажем в лето,
а пока /скорей/ беги.
<...> за один огарок хлеба
с берегов иной реки
ты на вырост выпил небо.
Однолетние венки —
одуванчики для взрослых.
Ветер холоден и груб.
Бог — не считывает возраст —
переводит: Wagner Group.
Добавить комментарий